Жизнь продолжается
Из дрезденского КПЗ меня после суда отвезли в тюрьму «Матросская тишина» и поместили в камеру № 181. Это была камера тяжеловесов, — в основном, убийц. «…И к злодеям причтен был…» (Ис. 53:12), — вспомнилось мне. Иисус пришел спасти погибшее, поэтому Он и висел между злодеями на кресте. И мне кажется закономерным, что так бывает и с теми, которых Он избрал идти по Его следам. Апостол Петр писал: «Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое; а если как христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь» (1 Петр. 4:15-16). Эти слова были мне поддержкой и ободрением в огненных искушениях. Сатана лютовал против верующих, и нас всех раскидали по разным камерам, а затем и по разным местам.
Спецчасть направила меня в Архангельскую область, в город Котлас — на строительство бумажного комбината. Там уже работали завербованные граждане, но это был настолько тяжелый труд, что они, не выдержав, разъехались. Прислали солдат, но и они не смогли. Тогда туда бросили заключенных. Мне приходилось возить нагруженные бетоном тачки.
Питание малокалорийное, работа на износ. Надо выполнять норму, а иначе — стол с пониженной нормой питания и изолятор.
В этом лагере я находился примерно год, так как судом мне был определен общий режим. Мама привезла мне Евангелие, но при «шмоне» (обыске) его изъяли, дали мне пятнадцать суток карцера и посадили в одиночку. Время было зимнее, 30-40 градусов мороза. Стекла выбиты, окно занавесили какой-то тряпкой да еще перекрыли батареи , чтобы тепло не проходило в камеру. Это называется пресс. Кагэбисты заправляли всем и в лагере.
В эти первые мои годы в лагере я жил еще флотской спортивной закалкой и мужеством. Пятнадцать суток почти не спал, отключался ненадолго: опасение, что простужусь, беспокоило и будило. Я вставал и прыгал в камере, хоть как-то разогревая себя, и опять ложился спать. Слава Господу, Он сохранил меня от туберкулеза.
Через некоторое время меня вновь посадили на десять суток, а потом произошло изменение кодекса, и мое дело пересмотрели. Из общего режима перевели меня в усиленный и отправили в Ерцевское управление. Во Втором послании к коринфянам апостол Павел писал о пережитых им опасностях на дорогах, опасностях от разбойников. Пришлось испытать всякое и нам. Вспоминается, например, такой случай. В Котласе я работал в бригаде вместе с одним заключенным, круглым сиротой-детдомовцем. Он приблизился ко мне, и я с ним делился, чем мог, из того, что мне присылали. В то время режим содержания у меня был еще ослабленный. Когда нас собрали на этап, и он пошел вместе со мной. Нас привезли в Ерцевскую пересылку, где мы находились полмесяца в камере. Этот мой компаньон увидел, что в моем чемодане были вещи, но вещмешки были в каптерке, а ключи находились при мне. Однажды он поднялся на верхние нары, где я лежал и мысленно, про себя, молился, толкнул меня и говорит:
- Дай мне твои ключи!
От неожиданности я сначала не понял его, а потом сообразил, что он меня посчитал слабаком и возмечтал, как блатной, отобрать у меня все из чемодана. Я внутренне обратился к Господу, и мне на сердце пришло такое слово: снимают верхнюю одежду, отдай и нижнюю.
Я подал ему ключи. Он спрыгнул с нар, подбрасывая их и радуясь. Вдруг открывается «кормушка» — окошко в двери, через которое подают пищу заключенным, и всовывается голова молодого надзирателя. Этот заключенный положил ключи в карман и, желая, видно, на радостях пошутить, ткнул двумя пальцами как бы в лицо надзирателя. Эта шутка дорого ему обошлась. Испугавшись, надзиратель, дернулся назад, фуражка упала в камеру, и он в испуге закричал. На крик прибежали другие надзиратели, открыли двери, схватили виноватого, выбросили его в коридор и стали сильно избивать, а потом слышно было, как его волоком потащили по полу. Через пятнадцать дней нас расписали по лагерям, и он, отсидев пятнадцать суток в изоляторе, вошел к нам в камеру, мутными глазами нашел меня, влез на нары и протянул мне ключи. Наверное, понял, что за добро не надо платить злом. Все в камере были очень удивлены тем, что я так спокойно отдал ключи, и теперь говорили, что его, наверное, Бог наказал за меня.
Мы были распределены в один лагерь, в котором я и пробыл два с половиной года. После этого случая человек тот стал странным: в секции он не жил, а собирал с помойки, что найдет. Очень было больно на него смотреть.
Итак, меня привезли в лагерь в Ерцево, показательный при Управлении, в котором было примерно сорок лагерей. Лагерная администрация направила меня в бригаду по распиловке леса. Я попросился дежурить под рамой, вычищать опилки из колодца. Там денег почти не платили, а еще не заработанные деньги высчитывали за одежду, питание, на судебные издержки, оставляя на ларек пять рублей. Но зато у меня было место для молитвы. Рабочая зона была большая, поэтому было, где уединиться для молитвы, и я благодарил Бога за то, что Он дал мне эту возможность с Ним беседовать.
Христианин, исполненный Духом Святым, подобен бомбе, готовой взорваться. В лагере — наркоманы, игра в карты, алкоголь… И вдруг — Библия в лагере! Лагерь пришел в движение. Отъявленный самогонщик Владимир Дымов, который гнал и продавал самогонку, причиняя этим много бед лагерю, обратился к Богу. Об этом тут же сообщили заместителю начальника лагеря Скорикову. Он вызвал к себе Дымова и спросил:
- Дымов, это правда, что ты уверовал в Бога?
- Простите меня за все причиненное мной зло, я теперь верующий, — ответил Дымов.
- Не могу понять, действительно ли ты уверовал в Бога или я просто свихнулся… Иди, Дымов, ты через два дня освобождаешься. А Федотову объявить пять суток изолятора за то, что Дымов уверовал через него! — приказал Скориков.
Затем были еще пятнадцать суток. Одиночка, малая каморка, нары — время для размышления и «отдыха». В такой камере начинаешь хорошо понимать Иоанна Крестителя; понимаешь, что такое быть в одиночестве, — это значит иметь много времени размышлять о Боге и молиться.
Иоанн Креститель был в темнице, и ты его хорошо понимаешь, потому что вокруг тебя тоже стены. А он понимает тебя, и от этого тебе становится легче. Его пламенный дух объемлет и твое сердце. В его сердце был весь Израиль, а в твоём — Россия. Как мы близки духовно, пусть и на расстоянии почти в две тысячи лет! Иоанн Креститель был бескомпромиссным человеком, он говорил открыто и прямо, невзирая на лица. Но вот пришел день ареста и заключения, и каменные стены стеснили дух Иоанна. Хорошо, что прежде нас прошли гонимые святые, прошли и оставили пример своей жизни и дел, которым можно последовать. Им было труднее, чем нам, потому что меньший в Царстве Божьем больше Иоанна Крестителя. Дух Пятидесятницы, сила, полученная нами, поддерживала и меня в камере, когда сатана через сынов противления атаковал меня оружием голода.
Обычно люди едят три раза в день, а иногда и больше. Лагерные власти распорядились, как кормить Федотова в течение пятнадцати суток изолятора. «День красного дракона» — так на лагерном жаргоне назывался режим жесточайшего голода, которому подвергали заключенного по решению администрации лагеря. Рацион «красного дракона»: 400 граммов черного сырого хлеба и половина алюминиевой миски, т.е. 150 г, теплой воды на весь день. В блокадном Ленинграде хлеба в самое трудное время давали по 350г. в сутки, воды — сколько хочешь, и свобода. Так что жить ещё можно было, ведь не все же они умерли.
Помню, как один парнишка, которому только что исполнилось восемнадцать лет и потому его перевели из зоны малолеток во взрослую зону, говорил мне:
- Петрович, бери воду, хоть согреешься.
А «день ангела» — это суп баланда и 650г. хлеба; жив будешь — не умрешь. После неоднократного заключения в изолятор дали мне первый БУР — барак усиленного режима. Заканчивая пятнадцать суток изолятора, я старался поменьше двигаться — берег последние силы. На одиннадцатые сутки было воскресенье, «день дракона», мне дали 400г. хлеба, я разделил его на три раза, лег на нары и забылся. Вдруг вижу видение: подошел ко мне Ангел, взял меня, понес и поставил в коридоре перед дверью в кабинет начальника, а сам вошел туда. Стоя за дверью, я слышал, как комиссия решала, сколько месяцев БУРа мне назначить. Начальник колонии требовал полгода, но голос Ангела превозмог, и мне дали три месяца. Ангел вышел из кабинета и с улыбкой посмотрел на меня. В руках у него было три хлеба, которые он передал мне. Я спросил его:
- А нельзя так же быстро слетать в Москву, в нашу церковь?
- Тебе еще рано, — ответил Ангел, повернулся ко мне и вроде бы исчез, но я все еще чувствовал его присутствие.
Оставшись один, я пошел по коридору барака. В конце коридора мне открыли дверь, я вошел и оказался в камере, в которой находились человек двадцать пять заключенных наркоманов. Один из них узнал меня и говорит:
- Петрович, дай нам хлеба.
Я разломил хлеб и начал раздавать тем, кто был в камере. Когда Ангел, покидая меня, отходил от моих нар, меня с такой силой повлекло за ним, что я едва удержался за край нар, чтобы не упасть на пол. Придя в себя, я ходил по камере и размышлял, что бы все это значило. Переживание в духе было великолепное, я пребывал в Духе Святом.
Вечером надзиратель изолятора, пожилой человек, прослуживший тридцать пять лет в этом лагере, постучал огромным ключом по железной ручке и сказал:
- Федотов, выходи! Завтра тебя накормим общаком.
Я вышел. Он подал мне бумагу:
- Распишись вот тут, тебе дали БУР. Я сказал:
- Три месяца.
Он удивленно спросил:
- А ты откуда знаешь?
- Ангел Господень мне сказал.
- Кто?!
- Тот, кто приходил ко мне, теперь его здесь нет, — ответил я.
Он опять закрыл меня в камеру, продолжая удивляться. Через четыре дня меня отвели на пересылку в БУР, и когда вели по коридору и привели к той двери, я понял, что это она — та дверь, которую показал мне Ангел. Там действительно были наркоманы, которых привезли из всех лагерей. Это было ужасное зрелище: люди, изможденные недостатком питания и наркотической зависимостью, кости, обтянутые кожей. Примерно через три часа пришли надзиратели и сказали, что я не туда попал. Я ответил им, что я туда попал, потому что один из наркоманов был из того же лагеря, что и я, он меня узнал и стал просить, чтобы я рассказал им о Боге. Так началась проповедь для всех лагерей, из которых свезли наркоманов. Это была евангелизация в камере. Надо было видеть, с какой жаждой они слушали! Поистине любовь Божия безмерна: чем ниже падает человек, тем глубже она спускается к падшим. Дух Господень был на мне, потому что это Он привел меня сюда проповедовать пленным освобождение.
Потом меня привели в другую камеру. Там сидели нарушители лагерного режима, в основном, молодежь, — игроки в карты, те, кто отказывался от работы и т. д. В камере было человек двадцать, и у каждого по мешку махорки. Камера-душегубка. Приходилось садиться на пол, чтобы не дышать дымом.
Я заметил там человека с очень большим лицом, который сидел в одних трусах. Оказалось, что его обыграли в карты, полностью раздели, отняли пайку, и опух он от голода. Пришлось мне начать войну за этого человека.
В первые дни все выходили на прогулку, а потом все меньше и меньше, пока, наконец, не остался я один. Повар говорил, что он всех доведет до того, что будут ходить по стенке (т.е. опираясь на нее, чтобы не упасть). Однажды в камере появилось начальство из управления, большие, рослые, сытые, широкие в плечах, хорошо одетые люди; лица горят румянцем, так что, как говорят в народе, подставь спичку — и загорится. Когда они вошли в барак, все, как положено, встали на ноги без головных уборов. Только при царе в знак уважения и верности снимали головной убор. Здесь же в лагере кругом были цари и царьки. Войдя к нам, они шарили глазами по измождённым лицам этой толпы заключенных, ища того, ради которого пришли. Внутренне Дух Святой сказал мне: эти люди пришли по твою душу.
Почти каждому человеку знакомо, что такое предчувствие. Но действие Духа Святого превыше предчувствия человеческого. Он не ошибается. Когда я встретился взглядом с этими людьми, то почувствовал на себе ту злобу, с которой они пришли сюда; я реально ощутил их ненависть и презрение ко мне. Но в противовес этому в моем сердце не возникло ответного чувства презрения и злобы, как это здесь обычно бывает. Мне стало их жалко, и где-то глубоко внутри я даже как бы любил их. Не сказав ни слова, они вышли.
Я сказал сокамерникам, что эти люди приходили посмотреть на меня. Заключённые стали смеяться надо мной и требовали объяснений, что и стало поводом для разговора и дало мне возможность свидетельствовать им об Иисусе Христе. Привлечь внимание зэка к себе не так-то просто, они не каждого будут слушать. Но меня слушали. Кто всерьёз, а кто, выдавливая из себя смех, но что-то в их сердцах всё равно оставалось. Слушают урку, слушают вора в законе, но и христианина тоже слушают. Душа почти любого человека такова, что тянется к светлому и чистому, дай только ей свободу.
На следующий день утром заболел один заключённый и записался на прием к врачу. В любое время врач не примет, надо обязательно записаться и, если получишь согласие, то сможешь посетить больницу. Вернувшись, он рассказал нам, что врач сказал ему, что в его камере сидит изувер Федотов. Оказывается, в посёлок, где жили начальство и охрана, привезли тот самый документальный фильм «Это тревожит всех», в котором рассказывалось, как служитель христианской общины Федотов приносит девочку в жертву. Конечно, в фильме эту девочку не показали, но дали понять, что такая попытка была. Хотя всё это и было фальшивкой, но люди готовы поверить любой лжи, когда она красиво преподнесена. Таким образом был возбуждён гнев народа. Узнав же, что этот самый Федотов сидит у них в лагере, высшее начальство захотело посмотреть на меня.
Атеистическая пропаганда сопровождала меня всегда. Даже и здесь она развязывала руки уполномоченным, которые лишний раз могли поиздеваться надо мною, сажая в изоляторы и БУРы. Не имея никакого дисциплинарного нарушения в лагере, я таким образом попадал под наказание практически лишь только за то, что верил в Бога. Так повторялось неоднократно. Но, с другой стороны, это давало мне возможность и много времени, чтобы проповедовать и общаться с сокамерниками. Власти зоны поняли свою ошибку и решили избавиться от меня, отправив этапом в другой лагерь. Так я попал в лагерь № 4 на Пуксоозере.
В этом лагере была другая атмосфера. Здесь заключённые распределялись по профессиям, а так как я с юности плотник, то меня определили в строительную бригаду. В течение трёх лет я строил дома и административные сооружения в этом посёлке.
Надо сказать, что я заметил во всех лагерях одну особенность, о которой говорится в пословице: каков поп, таков и приход. Подполковник, начальник лагеря на Пуксоозере, был странным человеком, его называли «произвольщиком». Он делал, что хотел и как хотел, не считаясь ни с какими инструкциями, распоряжениями и порядками. Когда ему доложили, что по этапу к ним прибыл сектант-богомол, и спросили, что с ним делать, то он спросил в свою очередь:
- Как его фамилия и кто он по специальности?
- Фамилия его Федотов, а по специальности он плотник.
- Вот и отправьте его в строительную бригаду, пусть он там работает. Такой не сбежит и проблем нам не наделает. А сектант он или кто ещё, меня это мало интересует.
Замполит тоже оказался интересным человеком. Хорошо, когда один другого дополняет и они живут дружно; в таком коллективе всё ладится. Оказалось, что у замполита есть на Украине тётя-баптистка, и он, видевший ее доброту и любовь, не притеснял сектантов, хотя по долгу службы обязан был это делать. Он сам рассказал об этом моей маме, приехавшей ко мне на свидание. Он тогда, после перенесенного инфаркта, разговаривал с нею о Боге. Вот так и получилось, что в одном лагере я из изолятора да из БУРа почти не выходил, а в другом — чуть ли не на свободе оказался. Не оттого ли в одном лагере было устройство, а в другом — почти развал как во всех внутренних взаимоотношениях друг с другом, так и в производственных.
Замполит оказался человеком внимательным, вежливым и обходительным. Он выслушал мою маму и поверил ей. Видимо, по опыту общения со своей тётей, он понимал, что она не лжёт, говоря, что её сын Ваня сидит по сфабрикованному делу и что лагерное начальство относится ко мне несправедливо. Мама сказала, что молится Богу — Заступнику сирот и вдов, и верит, что Он обязательно заступится за неё, потому что она вдова, а сын — сирота, вырос без отца. Она прочитала ему из Библии: «Пришельца не притесняй и не угнетай его, ибо вы сами были пришельцами в земле Египетской. Ни вдовы, ни сироты не притесняйте; если же ты притеснишь их, то, когда они возопиют ко Мне, Я услышу вопль их, и воспламенится гнев Мой, и убью вас мечом, и будут жены ваши вдовами и дети ваши сиротами» (Исх. 22:21-24). После этого замполит изменил свое отношение ко мне.
Я же полностью отдался работе, находя в этом удовлетворение, да и время в работе бежало быстрее. Во время строительства приходилось пользоваться чертежами и проектами, и я таким образом незаметно для себя проходил как бы некоторое самообучение, что также доставляло мне удовольствие.
Вскоре за связь с курирующей нашего бригадира перевели в другой лагерь, а меня поставили на его место. Она работала в бухгалтерии и была замужем за одним из сотрудников управления. Это дело вызвало разговоры, смех и опозорило их на всю зону: жена управленца и зэк, что между ними общего? Оказалось, что-то есть. А на меня легла дополнительная ответственность и перед лагерной администрацией — за оказанное доверие, и перед бригадой, которая, по благословению Божьему, слушала мои проповеди.
Но не долго пользовался я расположением начальства. Вскоре сменили начальника лагеря. Прежний был уж слишком самостоятельный, а зэк должен постоянно чувствовать тревогу, неуверенность в завтрашнем дне. Он не человек, а преступник. Ему постоянно надо напоминать об этом. Он второсортный, неудачник, он только зэк, которому позволили ещё жить. А умертвить всех зэков нельзя, тогда пол России убить надо будет. А ведь кто-то и работать должен, индустрию поднимать, да этих бездельников, что тебя охраняют, кормить надо. Вот и берегут тебя, а поиздеваться над тобой — это можно, это им удовольствие доставляет.
Новый начальник лагеря оказался фронтовиком в звании капитана, очень идейным человеком и, естественно, коммунистом. Он тут же ввёл новшество: каждый бригадир должен носить на руке красную повязку как знак отличия, хотя всех бригадиров и без того знали в лицо. Я спросил, почему непременно красного цвета, и мне ответили, что это цвет советского знамени.
К этому времени Бог так благословил нашу бригаду, что она заняла первое место в управлении лагерей по производству и дисциплине. Подполковник Пашков, который в управлении лагерей руководил всеми строительными бригадами, зная, что бригадир Федотов верующий, все же настоял, чтобы первое место по праву дали нашей бригаде. Почему-то он тоже относился ко мне очень хорошо.
Вскоре начали вызывать к нарядчику всех бригадиров и раздавать эти красные, никому не нужные нарукавные повязки. Все получили их, кроме меня, бригадира девятой бригады. Я отказался взять повязку. Естественно доложили начальнику лагеря. Он вызвал меня в кабинет и начал обрабатывать:
- Ты, Федотов, хороший бригадир. Дисциплину в бригаде удержать трудно, но тебя слушаются и подчиняются не из-за страха, а из уважения к тебе. В других бригадах все иначе, там работают, боясь кулака. Но ты отказался надеть повязку, отличительный знак, повышающий статус бригадира в глазах бригады. Все бригадиры это уже сделали, а ты почему против этой повязки?
- Я не против повязки вообще. Понимаю, что вам будет легче среди работающей бригады сразу же найти бригадира. Вот только пусть моя повязка будет не красного, а голубого цвета. Какая вам разница?
- Почему голубого цвета?
- Голубой цвет — это цвет неба, куда был вознесен Иисус Христос, а я ведь принадлежу Ему.
- Ты Федотов, наденешь красную повязку, как и все! У меня нет различия среди бригадиров. А красный цвет — это цвет нашего знамени, за него кровь проливали, а она тоже красного цвета. Этот цвет стал цветом нашей коммунистической партии! Ты что, против партии?
- Вот потому-то я и сижу у вас в лагере, что не согласен красную повязку надеть. Её можно было бы надеть и там, на свободе. Но это значило бы зарегистрировать церковь в Бирюлёве. Ходил бы и советовался с уполномоченным по культу, не даст ли он нам милость провести праздник жатвы, когда мы этого хотим, а не когда он скажет. А он даст своё согласие, когда уже снег выпадет. Докладывал бы о гостях, посетивших нас, и о лучших проповедниках, которых вы потом бы арестовали и посадили. И служил бы я не Богу, а вам. А что я не был противником партии, вы это прекрасно знаете.
- В вашей Библии написано, что всякая власть от Бога, вот вы и подчиняйтесь этой власти!
- Знаете что, гражданин начальник, мне посредники не нужны. Я общаюсь с Богом напрямую, и часто и без свидетелей, один на один. Если я надену красную повязку, то стану, как один из вас. Но вы же можете в порядке исключения дать мне разрешение носить голубую повязку.
- Итак, ты категорически отказываешься надеть красную повязку?!
- Да! — твёрдо ответил я.
- Ну что ж, тогда её оденет кто-то другой, а ты больше не бригадир!
И такой человек быстро нашёлся. Пока я помогал новому бригадиру в поддержании дисциплины, чтении чертежей, проектов, бригада ещё находилась в передовиках, но, когда помощь прекратилась, ее производительность резко упала, и она из передовой скатилась в самый конец списка. Это было связано с тем, что из управления пришло постановление о выделении ста человек заключенных на вольное поселение для работы на лесоповале, что изменило и мое положение.
К этому времени я отсидел уже восемь лет. Ко мне снова приехала на свидание мама. На вахте как раз находился тот самый майор замполит, недавно поправившийся от инфаркта. Моя мама не промолчала и рассказала ему, в связи с его болезнью, несколько случаев о том, как можно сердце сохранить и как можно его погубить. Она сказала ему, что при такой болезни смерть может произойти в любое время и ему надо быть готовым ко всему. Замполит внимательно её выслушал и, видимо, сделал для себя правильные выводы. Вечером пришёл дневальный из штаба и сказал мне:
- В штабе идёт комиссия, и ваше дело, Иван Петрович, кем-то передано на рассмотрение для решения вопроса о вашем переводе на вольное поселение.
В кабинете спецчасти главного управления в это время работал маляр из нашей бригады. Он своими глазами видел, как подполковник спецчасти главного управления Козлов взял в руки моё дело, внимательно рассмотрел его и швырнул в угол кабинета со словами:
- Пока я здесь, этот сектант Федотов не получит поселения!
Когда маляр рассказал мне об этом, я прославил Бога. Я в Его руке, да совершится воля Его. Если Господу угодно, мне дадут поселение, а это свобода, расконвойка. Всех заключенных, чьи дела должны были рассматривать, оставили в бараках, меня же отправили на работу.
Вдруг после обеда начальник конвоя кричит мне:
- Петрович, давай срочно на вахту! За тобой пришёл конвой сопровождения, срочно на суд!
Я быстро собрался и побежал с этим солдатом бегом, а бежать надо было километра четыре. Подбегаем к вахте, а нам оттуда кричат:
- Опоздали, опоздали!
Суд надо мною не состоялся. Шансов на расконвойку не было. Подполковник Козлов был человеком высокого ранга и работал в этой самой спецчасти. Но у Бога для меня были свои планы. В тот день не все дела были рассмотрены, и утром меня предупредили, чтобы я остался в бараке и на работу не выходил. По зоне меня сопровождал отрядный старший лейтенант, который сказал мне, что сегодня суды будут продолжаться в поселке и мы должны туда идти.
За зоной меня ожидал конвой в полном составе, как на особо опасного преступника: три конвоира, вооружённые до зубов, и огромная овчарка, натренированная на людей. Мой сопровождающий начал с: ними договариваться:
- Этого человека я сам отведу в посёлок, а вы идите к себе в часть, я вас отпускаю.
- Да ты посмотри только на него! Он выше и явно сильнее тебя, сбежит дорогой да и тебе голову отвернёт!
- Не переживайте, я за него ручаюсь. Туда и обратно сходим без проблем, а вы идите и отдыхайте. Или часа три можете погулять по посёлку, развлечётесь, а потом пойдёте в часть, время у вас есть.
- А что, — сказал один из них, — у меня тут недалеко подруга живёт. Если она дома, чайку попьем да телик посмотрим. Может, кино какое будет.
Они препирались несколько минут, но потом всё же уступили и пошли в деревню. А старший лейтенант повел меня в посёлок, т.е. считается, что повёл, а на самом деле шёл рядом, и мы разговаривали. В прошлом он был учителем, преподавал в старших классах. Ему, коммунисту, было предложено, как грамотному человеку, идти на работу в МВД. Он отказался. Тогда его поставили перед выбором: или он выкладывает свой партийный билет и остаётся учителем, или с партийным билетом, но на службе у государства, а там уж куда пошлют.
Вскоре он дослужился до старшего лейтенанта. Однажды ему пришлось присутствовать на суде, где судили двух молодых девушек по ст. 227. Он очень уди пился их вере и твёрдости: не сбежали и никуда не уехали. Скажи они на суде только одно слово, что на служение больше не пойдут, и их отпустили бы. Даже от Бога отказываться не надо было, веруй себе дома, сколько хочешь. Судья так и сказал: веруйте себе на здоровье! Но девушки не отказались от своих собраний. У них вся жизнь только начиналась, все еще впереди было, а их — в тюрьму. Пожалел он их, при сопровождении дал возможность убежать. Подумал: пусть его судят, зачем им-то молодость губить… Но девушки не побежали, и не он их, а они его отконвоировали по улице к тюрьме.
- Жалко мне стало девчат, — рассказывал старший лейтенант, — практически ни за что сели, и обеим по пять лет дали. Вот после того случая я и стал сектантам доверять. А ты такой же верующий, как и они, — продолжал он. — И ведь за тобой, как и за ними, уголовных дел не числится. Судят вас как преступников, а перевоспитывают вас здесь в лагере уже за веру в Бога.
Мой старший лейтенант пошел к судье докладывать, а меня в коридоре одного оставил. Минут пять говорили они там, а потом и меня вызвали. Я вошел в кабинет. За столом сидел совсем ещё молодой судья (из Воронежа прислали практику здесь проходить) и читал мое дело. Сегодня был первый день, как он вышел на работу, а наш прежний судья вчера в отпуск ушел. Он спросил меня только об одном:
- Деньги матери посылаешь?
- Да, — отвечаю, — я же рабочий.
Тут и старший лейтенант подтвердил это.
- А когда тебя расконвоируют, будешь посылать?
- Буду.
- Можешь идти, — сказал он мне и начал писать какие-то бумаги.
И мы в том же порядке двинулись опять в лагерь.
- Слушай, старший лейтенант, — сказал я ему по дороге. — Я не знаю, из каких побуждений ты так поступил со мною, но знаю, что ты не потеряешь награды своей от Бога.
- А я знаю, что после тех девушек, что-то изменилось в моей душе, — ответил старший лейтенант. — Я за эти годы такого здесь насмотрелся, что многих из нас давно посадить в тюрьму уже надо, — ну, да каждо- Заключенный Иван Федотов му своё. Я С тобой, Федотов, на озере в Попово-Зимнем прямо разговариваю, знаю, ты не донесёшь, а мне от этого на душе легче становится.
Потому он и с судьёй обо мне поговорил, и Бог мне через них Свою милость явил. Да, именно так оно и было, поэтому я вчера и не попал на суд. Вчера был не мой день. Вчера я не получил бы расконвойку. А сегодня был уже мой день, и он прошел, как Бог этого хотел. Этой ночью из моих уст лилась благодарственная молитва Богу, душа моя молилась и плакала.
Вскоре меня отправили на этап, а впереди было ещё целых два года. Так я оказался в Попово-Зимнем, маленьком посёлке, затерянном в тайге. Его построили осужденные, высланные сюда ещё в 1918-1924 гг., когда взрывали православные храмы. Патриарх Тихон рассказал в своей книге, что в это время «Лениным был нанесен решительный удар по Русской Православной церкви». Как известно по многим ленинским работам, атеизм Владимира Ильича носил воинствующий характер, к духовенству он не испытывал ничего, кроме ненависти. Церкви было предложено в директивной форме сдать ценности в пользу голодающих. Патриарх Тихон еще до большевистских требований призвал глав епархий передать церковные ценности, за исключением священных предметов, в фонд помощи голодающим, но Ленина это не устраивало. Фонд был разогнан. Начался погром церкви. Патриарха посадили под домашний арест, а через год он умер от так называемой грудной жабы. В 1922 г. расстреляли, по указанию Ленина, свыше 8000 священников, монахов и монашек. Оскверняли церкви и святые мощи, сжигали древние иконы и книги, топором рубили иконостасы. Реквизированные ценности пошли на закупку не хлеба, а паровозов в Швеции.
Говорят, что этот посёлок получил такое название потому, что сюда был сослан православный священник (поп), который построил себе домик в тайге. Потом пришли другие поселенцы, домов прибавилось, и через десяток лет получился поселок, расположенный на живописном берегу озера. Кто-то из сосланных священников умер здесь, кто-то выехал в центр России, но один остался. Он был уже стар и службы не совершал, но своё хозяйство содержал в порядке. Разговаривал вежливо, ни одного грубого слова даже на дерзости не отвечал, но для каждого находил ласковое слово. Звали его отец Василий. Один молодой уголовник как-то спросил его:
- Ты вот считаешься святой, а сколько тебе лет дали за твою святость?
- ОГПУ дало мне десять лет, а потом уже НКВД тоже десять лет добавил. Вот и получается всего двадцать.
- Что такое НКВД, знаю, а вот, что такое ОГПУ, мало знакомо. Какой-то отдел?
- ОГПУ — это Объединенное государственное политическое управление, — ответил отец Василий.
- Между прочим, это слово можно истолковать и на наш лад: О Господи, Помоги Убежать!
- Ну и как, убегали?
- Тут есть и другая сторона медали: если это слово прочитать с конца, то оно звучит иначе.
- Скажи как?
- УПГО — Убежишь, Поймают, Голову Оторвут.
Итак, в 1968 г. я попал на поселение в посёлок Попово-Зимнее. После распределения меня послали на разделку леса. О работе этой можно сказать так: семеро — наваливай, один — тащи. Но вскоре Господь избавил меня от этой каторжной работы. Произошло это так. Однажды в нашу секцию барака пришёл отрядный и стал осматривать тумбочки. Если он находил стеклянные банки со сливочным маслом, то бросал их на пол и разбивал. Я не выдержал и сказал:
- Люди это масло потом зарабатывали, а вы его уничтожаете.
В нем как будто зверь проснулся, с такой ненавистью он на меня взглянул, но не обругал. Это такого сорта люди, от которых надо ждать какой-то пакости покрупнее. И точно: он обратился к администрации с просьбой, чтобы мой вопрос рассмотрели на комиссии и вернули меня обратно в лагерь.
На этой комиссии присутствовал главный инженер по строительству Вячеслав Павлович Фролов. В своё время он сам был осужден на десять лет по делу Берии, но потом реабилитирован, и ему доверили распиловку леса. Этот лес шел на экспорт за границу. На комиссии он меня спросил:
- Ты кто по специальности?
- Плотник, — отвечаю.
Был конец года, план у него горел, а тут хотят плотника снова в лагерь отправить, вот и отстоял он меня да и на заметку себе взял, потому что я подсказал ему, как можно сваленный лес из болота вытащить. Для него это была находка: близко, и к тому же большая экономия времени получается.
По просьбе бригады, а, точнее сказать, под напором крика, Фролов привез ящик чаю, а в ящике -тысяча пачек по 100 г каждая. Заварили они себе по пачке на кружку, начифирились, так что глаза стали красными, выпученными, фуфайки поснимали и принялись за работу. Кто деревья валит, кто тащит, всё крутится, вертится. Потом и куртки сбросили, в нижнем белье остались, а мороз в лесу градусов тридцать. Кончается чифирь — заново варят. Это для здоровья очень вредно, потом силы и всю истраченную энергию восстанавливать надо, потому что за несколько часов ты израсходовал то, чего тебе хватило бы на несколько дней. Но государственный план важнее здоровья и даже жизни. Ты получил ящик чаю — это твоя зарплата и истраченное здоровье. А Фролов за перевыполнение плана получил машину, чёрную «Волгу».
После Нового года он вызвал меня к себе:
- Федотов, бери из бригады ещё двух человек и стройте теплицу. Мы хотим здесь, на Севере, свежие огурчики есть. Да строй так, чтобы к 1 Мая мы флаг на теплице подняли и открытие отметили.
Всем материалом я вас обеспечу!
И действительно, всё нам дали. К 1 Мая мы закончили строительство. Этот день был выходным, а по выходным дням я на озеро часто приходил: ели, сосны кругом, красота. Делая теплицу, я и лодку для себя сделал; на берегу их много стояло. Расконвоированный да на поселении — это уже много значит, это уже почти свободный. Отплыву, бывало, подальше от поселка, да по радиоприёмнику христианскую передачу слушаю. Ярл Николаевич Пейсти из Манилы, с Филиппин, проповедует. Сибирь, радиоглушителей там не было, слышимость хорошая. Фролов приказал меня найти и привести к нему, но найти меня не смогли. Впрочем, к вечеру я сам к нему явился.
- Вы меня звали, в чём дело? — спрашиваю.
- Ты знаешь, какой сегодня день?
- Да, знаю.
- Мы с тобой не закончили строительство теплицы, — продолжает он.
- Как не закончили? Все уже сделано.
- А ты посмотри, что у меня здесь в комнате в углу стоит.
- Какая-то тряпка на палке висит.
- Это же красный флаг нашей родины!
- Ну и что?
- Его надо водрузить на трубу теплицы, и тогда можно будет сказать, что строительство закончено.
Ну, что ты будешь делать! То повязка красная, то флаг красный на трубу вешать надо.
- А вот красный флаг вывешивать на трубу мы с вами не договаривались. Построить теплицу — да!
Водрузить флаг — нет! По этому поводу вам надо договориться с кем-то другим.
Он лукаво засмеялся и сказал громко:
- Прошёл испытание, человек, прошёл!
Отсиживать свои десять лет я закончил в посёлке Попово-Зимнее. Когда меня посадили, мне было тридцать лет, а вышел я на свободу в сорок.
На свободе
На моём лицевом счёту оказалось 180 рублей — заработная плата за десять лет. Этих денег хватило для покупки недорогого костюма в магазине и на билет в Москву, к маме. На руках у меня была только справка об освобождении, а десятилетний труд для родины в общий трудовой стаж не засчитали. Никакой заботы о бывших заключенных государство не проявляло. Так, мол, и надо ему, преступнику, пусть идет по миру, ищет себе работу и живет, как умеет. К тому же, со справкой и с пометкой в паспорте нигде на работу не принимали, со всеми вытекающими отсюда последствиями.
За десять лет Бирюлёво-Товарное вошло в состав Москвы и перестало существовать как отдельная административная единица. Столица расширялась, старые дома сносили, маме дали другую квартиру, и моя прежняя прописка потеряла силу. Без прописки на работу устроиться было невозможно, а у мамы меня не прописывали. Я обращался в три разные инстанции, но мне везде отказали. Поиски возможности прописаться продолжались, пока я не узнал, что со статьями 17/136, 206/2 и 108 прописка в Москве запрещена.
Я посещал христианские служения и подрабатывал, как умел. Это продолжалось три месяца. Потом к нам пришел участковый милиционер и приказным тоном повелел, чтобы я в течение семидесяти двух часов покинул Москву. В моем распоряжении было всего трое суток. Что за этим последует, я знал.
Мы неделимы
Но в это время я был уже не один. Со мною была моя любимая Валентина. Она хорошо понимала меня и мои трудности и всячески помогала мне, пусть даже только духовно, но это уже много значило. Она также была крещена Духом Святым и отсидела за Слово Божие три года в тюрьме в Мордовии, к чему мы еще вернемся позже.
Наш брак состоялся 2 января 1971 г. Валентина Борисовна Башмакова сменила свою девичью фамилию на Федотову. Время было серьёзное. Коммунистическо-атеистическая власть находилась в полном расцвете сил. С буржуями, кулаками и помещиками давно покончили. От темного прошлого остались только сектанты, надо было кончать и с ними. Коммунисты не могли понять, что из них самих Бог сделает Себе учеников и так будет продолжаться бесконечно, что скорее они покончат с самими собою, чем с христианством. Но в то время они жаждали победы.
Незарегистрированные христианские общины находились на нелегальном положении. Их преследовали так, что по двое или по трое невозможно было собраться, так что и брак совершить было негде. Никто не решался принять к себе узников -брата и сестру, ведь за это и посадить могли. Для этого надо было иметь жертвенную любовь, а в то лютое время её недоставало. Пророки искали воли Божьей по этому делу. Но, слава Богу, не все испытывали такой страх — ревностный христианин и любящий брат Николай Романюк предоставил мне свой дом.
Из-за страха перед гонениями и реальной угрозой оказаться в тюрьме, бракосочетания часто совершались ночью, в узком кругу, чтобы всё происходило тихо и незаметно. Первые христиане по причине сильнейших гонений проводили свои служения в катакомбах. Мы своим браком дали возможность всем верующим собраться вместе. Кроме такого случая, собраться вместе можно было только в день рождения или на похороны. Это, как правило, не преследовалось властью.
Валентина Башмакова
Настало время рассказать немного о моей Валентине, ставшей мне женой, кто она и как мы с ней познакомились. В 1955-1957 гг. Валентина временно жила в Москве, у своей верующей тёти Анны Никитичны, вместе с которой ходила на служения к братьям-баптистам в Маловузовский переулок. Как я уже писал, эта зарегистрированная община находилась под жестким контролем КГБ, которому надо было докладывать о каждом посетившем её человеке, кто он, откуда, зачем приехал. Может быть, этой церкви вообще не было бы, но надо было показать господам капиталистам, что у нас, в СССР, вера в Бога не запрещена. Для такой вот показухи и существовал этот молитвенный дом, куда привозили иностранных гостей, тогда как настоящие церкви преследовались и иностранцев туда не допускали.
Здесь я и познакомился с сестрой Валей. Почему-то из всех сестёр выделил именно её одну — и на всю жизнь. Когда в начале 1957 г., как уже говорилось, Господь крестил меня Духом Святым, с даром говорения на иных языках, слух об этом распространился по всей церкви и дошёл до служителей. Это никак не соответствовала условиям регистрации, так как было прямым Божиим действием. Братья-служители вызвали меня для беседы и, в угоду властям, установившим условия регистрации и порядок проведения служений, отлучили меня от церкви. Я понимал, что в этом воля Божия, и Бог хочет, чтобы была создана Его независимая от атеистической власти церковь, которая подчиняется только Богу, как и две тысячи лет назад. Небольшая группа верующих, крещенных
Духом Святым, стала собираться по домам и квартирам и называться христианами веры евангельской, в народе известными как пятидесятники. Когда наше число возросло и в домах нам стало тесно, мы стали выезжать в леса.
Валентина услышала, что мы стали собираться отдельно, независимо от властей, и что среди нас (это было самое важное для неё) совершается крещение Святым Духом, и возгорелась ревностью поближе узнать, что это такое. После нескольких бесед со мною и другими братьями она пожелала поехать на наше служение, которое проходило в доме у Василия Васильевича Ряховского в Соколовке.
После призывной проповеди Василия Васильевича на этом служении сошёл на неё Дух Святой со знамением иных языков. Великая радость и счастье объяли ее, как и нас тоже. Это чувство может понять только тот, кто это сам пережил однажды. Человек не поймёт, что такое сладость, пока не попробует что-то сладкое. Так и те баптисты, которые и сестру Валентину отлучили от церкви, не могли понять, что такое быть крещенным Духом Святым, потому что сами не вкусили этого.
После того как у Валентины закончился срок временной прописки, она должна была выехать из Москвы, да и братья советовали ей сделать это. Как ревностная сестра, верующая в Бога да еще крещенная Духом, она здесь была нежелательна, могли и в тюрьму посадить. Валентина уехала в Саранск (Мордовская АССР). Когда же она приехала туда, оказалось, что там даже зарегистрированный баптистский молитвенный дом закрыли. Гонения на верующих усилились. Первый секретарь ЦК КПСС Н.С.Хрущёв пообещал вскоре показать по телевизору последнего верующего, так что возможность попасть за живую евангельскую веру в тюрьму везде была реальной. В Челябинске, например, не только закрыли молитвенный дом, но и бульдозером развалили его. Тогда в воскресенье верующие решили провести служение на фундаменте развалин. Начинался дождь. Приехала милиция на машинах, подогнали автобус, всех верующих арестовали. Служителей посадили, остальных отпустили.
Так поступали с молитвенными домами зарегистрированных общин. Незарегистрированные общины своих зданий не имели и собирались, как уже упоминалось, по квартирам, частным домам, по лесам и даже сараям. Служения подчас проходили при свечах, при полностью закрытых окнах, нелегально. Не хватало Библий, верующие от руки переписывали Евангелия, сборники псалмов, христианские рассказы. При обнаружении всё это арестовывалось и уничтожалось службами КГБ, но …снова все переписывалось, и прекратить уже было невозможно.
Горя желанием возвестить братьям и сестрам об истине крещения Святым Духом, Валентина стала ходить в Саранске по домам, беседуя с людьми и разъясняя, что им тоже надо принять этот дар. Кто принимал ее слова, а кто и нет, но все же образовалась небольшая группа верующих, пожелавших получить дар Духа Святого. Тогда Валентина написала мне письмо, в котором обратилась к братьям с просьбой приехать в Саранск и помочь ей в этом труде. С этого малого и началась церковь христиан веры евангельской в Мордовии, где до того таких верующих не было.
Наступил 1958 год. Взяв отпуск, мы с Алексеем Зуевым поехали в Саранск. Попутно посетили посёлки Вёрды, Шатск, где имели общение с местными христианами и открыли им истину о духовном крещении. Слово Божие принималось там с радостью, и было приобретено много душ.
Уже в Саранске я увидел ночью такой сон: река, скованная льдом, и вдруг по всей её длине пошла большая трещина. Так бывает весной, перед тем, как лед должен тронуться. Потом трещин становится всё больше и больше, и вот лед двигается вниз по реке, сначала медленно и с остановками, но прекратить это движение уже невозможно. Я рассказал этот сон всем в доме, и мы поняли, что уже началось действие поста, который мы согласились совершать: я, Алексей, сестра в Господе Валентина, которая только через двенадцать лет станет моею женою (в то время я не называл её даже невестой), и её мама Мария Никитична. Мы согласились продолжить наш пост. На вторую ночь — тот же сон, но по льду пошли трещины, и их становилось всё больше и больше. Наши дневные молитвы продолжались, и пост тоже. И вот, на третью ночь я вижу тот же сон, но лёд на реке уже тронулся и пошел вниз по течению вместе с водой.
В тот же день из церкви баптистов к нам в дом пришли люди, уже приготовленные и предназначенные Богом для духовного крещения. Мы только на основании Священного Писания подробно и правильно объяснили это, и все шесть человек на первой же молитве получили духовное крещение. Для того чтобы это совершилось, Богу угодно было за шестьсот километров привести нас туда.
Однажды, когда я уже вернулся домой, ко мне пришел неизвестный мне человек — маленький, худой старичок, который еле порог переступил. Я подумал сначала, что это бомж. Он был настолько физически слаб, что, когда он лег спать, я так переживал, что сам не мог уснуть: все думал, вдруг он помрет, что я тогда с ним делать буду, как с представителями власти буду объясняться. На следующий день мы проводили собрание в лесу, и этот старец оказался настолько духовно сильным человеком, что после его проповеди Бог на молитве крестил Духом сразу четырех человек. Куда только его физическая немощь делась! В немощи человеческой Бог являет Свою славу. Начал говорить он как немощный старичок, но когда на него сошёл Дух Святой, сошла сила свыше, он преобразился и говорил громко, с дерзновением, — казалось, сила так и льется из него через край.
В следующее воскресенье духовное крещение получили ещё десять человек, а потом я отправил его в Саранск, где в это время возникла нужда в таком человеке. После его посещения Бог и там ещё шестерых крестил Духом Святым, и саранская церковь возрастала, несмотря на воздвигнутые гонения, и укреплялась в силе.
Так через молоденькую девушку, вернувшуюся домой из Москвы, огонь Духа Святого перекинулся в Мордовию. Бог использовал эти хрупкие сосуды для спасения душ человеческих к прославлению имени Божьего. Всё от Него исходит и к Нему возвращается. Да прославится Его имя!
Вскоре весть о том, что Господь начал крестить Духом Святым, дошла до КГБ, и Валентине пришла первая повестка с требованием явиться к уполномоченному по культам. Затем ее много раз вызывали в КГБ, стыдили: такая, мол, юная девушка, а верит в Бога, Которого, как они утверждали, нет. Пытались разубедить Валентину, потом грозили посадить. Всё это время она не переставала свидетельствовать о крещении Духом Святым, и огонь Святого Духа распространялся по Мордовии. Появились группы крещенных Духом Святым в городе Алатырь, селах Кабаево, Майдан и в других местах.
Поскольку Валентина оставалась твёрдой в своих убеждениях, то её повели к председателю местного управления КГБ. Он был немало удивлён, потому что ожидал увидеть пожилую женщину, а перед ним стояла молоденькая, худенькая девушка.
- Так что, это и есть тот архимандрит, который ездит по Мордовии с Библией в руках?! — удивился он. — Видел я таких!
- Значит, оправдания иметь не будете, — ответила Валентина. — И, если не покаетесь, после смерти пойдёте в вечное мучение.
Увидев, что девушка безбоязненно отвечает ему, кагэбист пришёл в ярость и сказал сотруднику, который привёл её:
- Прочесать её на заводе и выгнать с работы!
Началась планомерная подготовка к суду. Сначала в газете «Советская Мордовия» напечатали клеветнический фельетон, в котором всё, кроме имени и фамилии Валентины, было ложью. Там рассказывалось, будто бы она пришла к брату Борису Трубенкову, который работал вместе с ней на заводе и уверовал, и сказала ему:
- Ты много водки выпил! Тебе так грехи не простятся, тебе надо принести дочь в жертву (у него были две девочки-близнецы).
Он будто бы ответил:
- Давай Таню в жертву принесём, она смиренная.
И пошли они якобы втроём на опушку леса. Пришли, а у Валентины в руках нож и верёвка.
- На, режь или вешай! — будто бы сказала ему Валентина.
Но тут, откуда ни возьмись, из кустов выбежали дружинники и «спасли» Таню. Дружинники всегда оказывались на высоте — в нужное время и в нужном месте. Вот только их имена и фамилии в фельетоне не назывались, и адреса тоже, а то вдруг найдутся любопытные и поедут по указанному адресу, а обман-то и откроется. Обдумывали ведь все же, как написать-то надо. И вот такие дикие выдумки выдавали за действительность, а люди верили! Писали всю эту чушь взрослые дяди и тети, которые знали, что пишут ложь. И читали это тоже взрослые дяди и тёти, которые нередко также понимали, что их дурачат, тем не менее вся эта история послужила поводом, чтобы устроить товарищеский суд на заводе.
Суд проходил в цехе, где работала Валентина. Народ собрали из нескольких цехов. Выступили заранее подготовленные представители общественности. Лично их это дело не касалось. Подумаешь, одним рабочим на заводе меньше станет! Зато была возможность, чтобы тебя заметили как преданного общественного работника. Стоит ли думать о правдивости собственных слов — не мое, мол, это дело, вышестоящие власти уже все обдумали, надо только повторить то, что подсказали старшие товарищи. А что касается совести, то у этих людей ее не было. Они думали лишь о том, чтобы побыстрей закончить товарищеский суд и передать его решение общественному суду и — по домам!
Через несколько дней по местному радио передали и по городу расклеили объявления, что в Доме союзов состоится общественный суд над пятидесятниками и их главарём Валентиной Башмаковой. Общественный суд это дело поставил на широкую ногу. В выделенный для такого дела городской Дом союзов согнали из разных учебных заведений комсомольцев, чтобы занять все свободные места и не допустить туда верующих, которые хоть как-то попытались бы помочь Валентине, хотя бы просто поддержать ее своим присутствием.
Представитель КГБ из заводского первого отдела грозным голосом зачитал фельетон, делая выразительные паузы для осмысливания, распалил народ, привёл его в ярость, так что в толпе начали кричать:
- Надо поджарить её на сковороде! Саму ее надо повесить! Надо ее убить её же ножом!
Кричали так, что представитель КГБ даже испугался и начал успокаивать народ, но не мог успокоить. В такой ярости люди могли учинить самосуд, что вполне допускалось в годы революции, а затем в период раскулачивания. Надо только умело завести толпу…
Несколько успокоенный представителем власти, общественный суд вынес решение передать дело по инстанции — на рассмотрение в народный суд. Назначили следователя, который состряпал обвинительное заключение по ст. 227, ч. 1. Следователь, занимавшийся делом Валентины, поехал вместе с ней туда, где она проповедовала. Он потребовал, чтобы она оплачивала его проезд, кормила его в ресторане. Валентина была настолько кроткой и преданной Господу, что решила не перечить следователю и поступать так, как он ей приказывает. А в ресторане он себе ни в чём не отказывал — ел, что только хотел.
На суде также выступали заранее подготовленные лица, и всё вращалось вокруг этого лживого фельетона. Таким же было и состряпанное обвинительное заключение, по которому народный суд осудил Валентину по ст. 227, ч. 1 к лишению свободы сроком на три года.
В заключении Валентина и работала, и вела себя так, как подобает христианке: безропотно трудилась днем в пошивочной мастерской, где шила по две нормы рукавиц для рабочих, а ночью мыла полы. Через полтора года такой жизни в Рузаевской пересылочной тюрьме начальник тюрьмы майор А.П.Тимонин представил ее дело на комиссию — на условно-досрочное освобождение. На комиссии Валентину спросили:
- А как ты себя будешь вести на воле?
- По закону свободы, — ответила девушка.
Зная ее ревностное стояние в вере, начальство поинтересовалось:
- А как это понимать?
- По закону Библии.
Члены комиссии склоняли Валентину к тому, чтобы она поплакала перед ними, признала свою вину, но Валентина от этого решительно отказалась. Тогда ее отправили обратно в тюрьму, еще на полтора года, отбывать срок до конца. Валентина была реабилитирована прокуратурой Мордовии 15 июля 1994г. К сожалению, копия приговора не сохранилась, но мы помещаем здесь копию документа о реабилитации, который подтверждает невиновность Валентины, у которой украли три года жизни.
И снова в дороге
После бракосочетания мы с Валентиной уехали из Москвы в город Александров Владимирской области. Там остановились у сестры-баптистки Веры Родионовны, которая прописала нас в своём доме. Но и здесь нам жизни не было. Не прошло и трёх месяцев, как меня вызвали в милицию, где, по указанию КГБ, объявили, что я должен в 19 часов находиться по месту прописки и могу выйти из дома только в шесть часов утра. Это означало «стать под надзор». Я не согласился и тут же выписался.
Из Александрова мы уехали в Тульскую область, на станцию Приокская. С нашего общего согласия мать Валентины продала свою квартиру в Саранске и купила здесь полдома. Валя взяла все наши паспорта, пошла в сельский совет, и нас там прописали. В протоколах КГБ есть данные о выписке, но нет данных о прописке: потерялся человек. И жили бы мы спокойно, но без общения с верующими не могли обходиться и потому пошли на служение в баптистскую общину. Но так как условия регистрации обязывают их докладывать о каждом госте, то буквально через несколько дней к нам пришёл участковый, чтобы Взять меня под надзор. И снова переезд, теперь уже в город Малоярославец Калужской области. В этом городе мы купили дом и оформили его на Марию Никитичну, Валину мать. Господу было угодно оставить меня в этом городе на долгие годы, похоже даже, что навсегда. И не только оставить, но и дать крепко обосноваться, о чем скажем немного позже. А пока всё ПО порядку.
В 1972 г. в моей жизни произошли перемены, на НОТ раз приятные для меня и неприятные для моих «друзей» из КГБ. В Москву приехали епископы Михаил Иванович Иванов, Павел Степанович Егоренков и Николай Мартьянович Каминский, направленные Духом Святым для совершения дела, определённого Богом. Меня и Ивана Корчагина, подельника моего, отсидевшего пять лет заключения и пять лет ссылки, вызвали в Москву, где эти служители рукоположили нас на пресвитерское служение. Так Господь за верность в малом доверяет больший труд, как Он говорил об этом в притче о талантах: «И, подойдя, получивший пять талантов принес другие пять талантов и говорит: господин! пять талантов ты дал мне; вот, другие пять талантов я приобрел на них. Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего» (Матф. 25:20-21).
Уже через три месяца Бог доверил мне служение епископа Москвы и первого епископа по России и, к тому же, сокрыл это от всевидящего ока КГБ, а то бы они этого не допустили. Но если Бог сокроет, то в упор смотреть будешь и не увидишь. Сатана знает, что, если поразить пастыря, то овцы рассеются, и потому его служители из КГБ всячески стараются, в первую очередь, это делать.
Овцы, на самом деле, обладают уникальной способностью узнавать своего пастуха, и пастухи это знают. Когда к поильным корытам подгоняют большое стадо овец, а через несколько минут ещё два стада, то все овцы перепутываются, так что их невозможно разделить. Но вот через час овцы напились, первый пастух позвал овец и пошёл на пастбище. Следом за ним на звук его голоса из общей кучи выбегают только его овцы. Второй пастух позвал своих — и они пошли вслед за ним. И, удивительное дело, овцы никогда не перепутываются. Как-то одного пастуха в Казахстане спросили, бывает ли, чтобы овца перепутала пастуха и пошла за другим. Он ответил, что это случается только в исключительном случае, когда овца очень больна и у неё отказал слух, так что она не слышит голос пастуха, или ослабло зрение, и она не узнаёт его, или пропало обоняние, и она не различает своих овец по запаху. Такая овца обычно ни за кем не идёт.
Зимой, когда метель заносит стадо овец, они обязательно разбегутся. Но если они видят стоящего пастуха, то окружают его всем стадом со всех сторон и стоят на месте. Стоит пастуху лечь на землю, чтобы укрыться от метели, как овцы побредут в разные стороны и погибнут. В Казахстане случалось, что пастухи замерзали, стоя на ногах. Когда же кончалась метель и на помощь приходили другие пастухи, они находили овец стоящими, сбившимися в кучу, и при этом никто не погибал, кроме пастуха. Никто из нас не погибнет, если мы без устали смотрим на нашего
Пастыря — Иисуса Христа, умершего ради нас и воскресшего, чтобы взять нас с собой в Его обители.
Когда меня спросили, согласен ли я принять служение в незарегистрированном братстве, я ответил, что Церковь Иисуса Христа, по словам апостола Павла, обручена с Иисусом Христом и ни с кем другим и такой она и останется. На этом основании я и был рукоположен и этого слова держусь даже до сего дня.
Я знал, что структуры нашей власти меня в покое не оставят, и готовился к новым узам: спал на жёсткой постели, часто постился, подготавливая желудок к голоду, нёс большие физические нагрузки. Здесь снова пригодилась моя флотская подготовка. Время делил между работой и церковью, домой заходил только поспать.
В Малоярославце мы купили дом номер девять по Зелёной улице и оформили, как всегда, на Марию Никитичну. Мы прекрасно понимали, что на меня оформить дом нельзя, так как при аресте, согласно новому законодательству, конфискуют все имущество, и мы этого дома лишимся. Валентину прописали в дом матери как дочь. Когда же я принес свой паспорт на прописку, начальник подержал его в руках, повертел, раздумывая, как поступить, и отказал мне. А это значило, что ты в этом городе никто и на работу тебя нигде не возьмут. Может быть, и разрешат как гостю здесь немного пожить, и то уже хорошо. Обычно давали 72 часа, чтобы покинуть город. Если же этот город имел статус режимного (явление, существовавшее только в России), то ты должен был его покинуть его за 24 часа. А в такой, например, город, как Благовещенск в Амурской области, даже в гости можно было въехать только по пропуску. Всё, что там творилось, овеяно тайной, которая до сих пор не освещается, но некоторые наши братья в неё проникли.
Между мной и начальником паспортного стола возник диалог. Я утверждал, что он обязан меня прописать по месту жительства моей жены, так как семья неделима, но он твердил мне, что этот город закрыт для таких, как я. В результате тяжёлой для меня беседы, он согласился прописать меня временно. Везде надо было унижаться, умолять, упрашивать, везде тебе давали понять, что ты тут чужой, второсортный человек, ты никто. Это изматывало и требовало огромного нервного напряжения, но Бог, на Которого мы уповаем, укреплял и помогал.
Выйдя из паспортного стола, я сказал Вале, что прописали только временно. Она посмотрела в паспорт и говорит:
- Постоянно.
- Временно.
- Постоянно!
Посмотрел я сам в паспорт — и точно, печать «прописан постоянно». Мы скорее побежали домой, чтобы паспорт не отобрали. Подумать только: перепутали, вместо «временно», написали в печати «постоянно». Вот радости-то было! Пришли домой и в молитве прославили Бога, ибо это «постоянно» было от Него. Эта печать действительна и до сего дня, хотя паспорта менялись уже много раз.
На следующий день я побежал устраиваться на работу, ведь молодые, умелые и сильные руки везде нужны, и Господь говорит: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай…» (Еккл. 9:10).
На служения мы ездили далеко, в Москву, и однажды подумали, а почему бы нам здесь, в нашем городе, не создать церковь, тогда и в Москву ездить не надо будет. В Евангелии Иисус Христос оставил нам ученье, как созидать церковь — живую, святую, для разумного служения и спасения душ человеческих, которую сам сатана одолеть не сможет. Я решил, что надо взять пост и начать молиться за созидание поместной церкви. Моя жена и Мария Никитовна меня поддержали, и мы пять суток несли сухой пост, то есть не ели и не пили всё это время. Во рту пересохло, слюна сделалась густой, в желудке начались боли, но все это мы перенесли нормально, и сила Святого Духа сошла на нас.
Мы пошли к баптистам, в дом молитвы. Служитель поместной регистрированной церкви дал мне возможность сказать проповедь. Я очень просто рассказал то, что написано в Слове Божием о Духе Святом, но Он приправил эти слова благодатью и сошёл на всех верующих, так что многие в собрании вскричали от радости. После собрания на улице меня окружили братья и сестры.
- Брат Иван, ты крещён Духом Святым?
- А откуда вы это знаете? — спросил я их в ответ.
- Мы чувствовали Его силу! Тогда я подтвердил:
-Да!
- А мы давно уже молимся об этом, но не было наставника, который бы правильно нас научил. И вот Бог прислал тебя!
В то время Дух Святой действовал с такой силой, что Бог крестил сразу семнадцать человек из них. А так как это была церковь регистрированная и по условиям регистрации запрещено было молиться в Духе Святом на иных языках, то всех их, семнадцать человек, отлучили от церкви. В настоящее время среди баптистов также есть имеющие этот дар, но их уже обычно не отлучают, хотя и не везде это так.
В следующее воскресенье все они приехали ко мне, и это стало началом новой, духовной церкви в Малоярославце. Вслед за ними приехала и милиция. Отреагировали они очень быстро, так как о каждом служении делается отчёт уполномоченному по культам, а тут ведь такое событие совершилось! Тогда и был составлен первый акт к будущему делу, которому предстояло расти и пухнуть. Но и церковь тоже начала умножаться и распространилась на Калужскую область.
Мой труд епископа по Москве и России был столь обширен, что приходилось пользоваться любыми видами транспорта, включая самолёты. Территория СССР очень большая, а я к тому же в понедельник, в восемь часов утра, должен был быть на работе. Вот и попробуй, уследи за мной, и какой же штат для этого нужен! Но советские власти пошли на этот шаг, не считаясь ни с какими расходами (все равно ведь все оплачивается из кармана трудящихся), так как видели во мне опасного врага и преступника, хотя прекрасно знали, что ни в чём подобном я не замешан. Иногда было так трудно уложиться в короткие выходные дни, чтобы съездить куда-то, кого-то посетить, что приходилось возвращаться последней электричкой или на машине какого-нибудь брата. Однако опозданий на работу у меня не было, ведь за мной следили, как за матёрым преступником, отсидевшим по тюрьмам и лагерям десять лет, хотя преступник этот учил людей любить друг друга, не обижать один другого и не грешить. Таким образом, кесарю отдавалось то, что ему положено, а Богу отдавалось Божье.
Такая работа была, конечно, на износ, но, слава Богу, Он давал мне силы и здоровье. Отдыхал я только во время обеда, потому что хотелось те украденные десять лет восполнить трудом на ниве Божьей. Ревность по делу Божьему горела во мне. Невозможно выразить словами ту жажду, что я ощущал внутри: мне хотелось трудиться, трудиться и трудиться для Господа моего. Но тружеников не хватало, я реально не мог охватить всю вверенную мне территорию так, как мне хотелось бы это сделать.
Однажды я услышал, что в Московском художественном институте им. Строганова уверовало несколько студентов, которых, конечно, за это отчислили из института. Среди них был Владимир Мурашкин, который уехал в Вильнюс, столицу Литвы. Один служитель рассказал мне о нем, я пригласил его на помощь, и он откликнулся. Как хорошо, когда позовёшь человека — и он откликнется, попросишь помощи — и услышишь в ответ: «Вот я». Тогда будто крылья вырастают, настолько сильным чувствуешь себя. Это сила от Бога, это Он вновь излил ее в тебя.
Брат Владимир приехал в Малоярославец, и наш совместный труд был очень успешным. Церковь возрастала духовно и численно. Это сильно обеспокоило наши власти, особенно карающие органы. Нас переписывали, агитировали, штрафовали, и мы платили эти штрафы, но продолжали регулярно собираться всей общиной и не только в нашем городе, но и с верующими других городов. К нам на помощь пришли Николай Костяной и его родители, Василий Иванович Щеголев с женою Ритой и их детьми. Нас в этом городе было мало, но мы заявляли о себе не только в городе, но и в области, и дальше. В списках у властей значились все мы, но как самые ревностные в служении Богу были выделены Владимир Мурашкин и я. Мы были властям, как кость в горле, и против нас стали собирать материал и готовить дело. В ответ на это мы усилили наши молитвы и посты.
Малоярославец нас сначала не принял, город надо было ещё завоевать. На борьбу с христианами подняли общественность, которой, впрочем, было все равно, кто во что верит. Но направлял эту борьбу КГБ, который являлся исполнительной структурой компартии и орудием насаждения её идеологии. А общественность — это лишь пешки в руках всесильного КГБ, который умело прикрывался «волей народа» и «властью народа». Горисполком, милиция, комсомольцы, дружинники и представители общественности с партийными билетами — вся эта огромная армия была двинута против небольшой группы верующих Малоярославца. Мы были здесь прописаны, город нережимный, выселить нельзя, а, значит, надо перевоспитать или, если этого не получится, всех пересажать. А народ, так называемая общественность, будет кричать, что угодно: убить, разорвать, уничтожить! Надо только, чтобы в толпе стоял один заводила и задавал тон, крича первое слово, а остальные помогут, поддержат, подхватят, — и вот уже спектакль готов, как и было на браке у Мурашкина. Нас переписывали, составляли протоколы, штрафовали, разгоняли, крича «это несанкционированное сборище!», и, естественно, сажали в тюрьмы. Но город постепенно завоёвывался нами и понемногу становился христианским, потому что мы несли миру учение Иисуса Христа, учение любви и прощения, мира и созидания, приняв которое и планета обрела бы мир.
Огненный вал был воздвигнут, в первую очередь, на служителей, и только упование на Иисуса Христа давало нам силы. Это Он был Первопроходцем там, в Палестине, и Своею смертью принес нам победу и спасение душ человеческих. А в Малоярославце стали первопроходцами мы, укрепляемые даже и по сей день Иисусом Христом, дающим нам силы. Как написал апостол Павел, «все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе» (Фил. 4:13).
Я был подвергнут особенно жесткой слежке, обложили меня красными флажками со всех сторон в прямом и переносном смысле. Этих флажков было особенно много в дни коммунистических праздников. Куда ни глянь, все красно: магазины, административные здания, а часто и жилые дома. Через улицы тянутся красные транспаранты, в основном, с одним предложением: «Вперёд, к победе коммунизма!» Хозяин соседнего с нами дома попросил меня спилить дерево, которое мешало ему, как я знал, следить за моим домом и моими окнами. Я исполнил его просьбу, потому что лучше знать человека, который за тобою следит, легче тогда незаметно куда-то выехать, чем уберечься от нового, незнакомого наблюдателя.
Маленькая группа христиан противостояла огромной армии атеизма. И снова акты, протоколы собраний и заседаний — собирался материал для следствия и суда, и всё это шло форсированным темпом, с опережением графика. О том, как порой вершилось советское правосудие, рассказывал мне один арестант-счастливчик, получивший девять лет. Сонный судья, уставший от вчерашней попойки, говорит на судебном совещании своим коллегам:
- Что-то девятки у нас давно не было, больше десяти — сколько угодно, а вот цифру девять вроде бы забыли… Давайте-ка сделаем девяточку.
Счастливчик, ему повезло, всего девять лет дали! Иногда бывало: полез судья в карман, пошарил там, вытащил монетку в три копейки и сделал недовольную гримасу. Но второй заседатель утёр ему нос: тоже полез в карман и вынул оттуда монетку в десять копеек. Сложив обе, они дали человеку тринадцать лет тюрьмы. Не повезло ему, ведь девять и тринадцать — разница в четыре года, а четыре года в лагере, особенно в закрытом или строгом, это очень много; один год жизни в лагере равен десяти годам жизни на свободе.
В это нелегкое время пришла пора Владимиру Мурашкину устроить свою жизнь, и он выбрал в невесты хорошую девушку по сердцу своему, Ольгу Захарову. Брак должен был состояться в Калуге, по месту его жительства и работы. Были приглашены гости из Москвы, Малоярославца и других городов. Мы готовились к предстоящему бракосочетанию, и наши противники тоже усиленно к нему готовились. Планировалось провести только бракосочетание и более — никаких встреч, но против нас уже были задействованы огромные силы: сотрудники КГБ, милиция, дружинники, представители власти. Мы знали об этом.
Ночью накануне бракосочетания, а оно было назначено на 4 августа 1974 года, у наших соседей сильно лаяла собака. Я посмотрел в окно — по улице ходил человек, не удаляясь от нашего дома. Определить, кто это, для меня не представляло труда, опыт уже был большой. Спокойно лег спать, ведь сторож дежурит на улице, значит никто не потревожит, отдыхай себе вволю. Вот только собака неугомонная никаких властей не признает, лает и лает. Под этот лай я и заснул.
Рано утром пошли на электричку, чтобы ехать на бракосочетание в Калугу. Чувствую в духе, что за мною наблюдают, и, хотя никого не видно, уверен, что это чувство меня не обманывает. В наш вагон, недалеко от меня, сели четыре человека, и вели они себя не так, как все пассажиры, а настороженно. Наши верующие едут на бракосочетание нарядные, с цветами, и все должны были сойти в Калуге. А эти четверо не такие, как все, так подсказал мне Дух Святой.
До Калуги оставалась одна остановка, и я решил проверить свои подозрения. Вышел в тамбур и встал возле двери, как бы отдыхая, и эта четвёрка вышла тоже и встала, в напряжении, рядом со мной. Электричка остановилась, автоматическая дверь открылась, я стою, и они тоже стоят. Итак, всё ясно: не попасть мне на этот брак. Я расслабился и даже к стенке прислонился — и они спокойны. Но в момент закрывания двери, когда послышалось шипение воздуха в магистралях системы, я оттолкнулся от стенки, сделал шаг — и я уже на перроне. Двери вагона закрылись. О, надо было посмотреть на их лица! Что только на них не отобразилось, все чувства — от удивления до злой ненависти.
Электричка тронулась, но вдруг снова остановилась, так как они сорвали стоп-кран. Однако машинист двери вагонов не открыл, слышна была его ругань по громкой связи:
- Болваны, закройте кран!
Да и я не задержался на перроне (а вдруг машинист откроет двери), помахал им рукой и двинулся пешком в Калугу. Окольных дорог много, вот я и пришёл к самому бракосочетанию. Возвращаться домой не имел права, а о последствиях догадывался. Но, как Иисус сказал, «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия» (Луки 9:62). Дух Святой говорил во мне, что начатое дело надо довести до конца, не отступая назад, но взирая на Начальника и Совершителя веры — Иисуса Христа, Который дошёл до Голгофы и пошёл дальше, через смерть на кресте, — к воскресению. Хорошо, конечно, когда ты свободен и тебя окружают друзья, а дома ждет любимая жена, да, к тому же, я знал, что такое зона, но также знал я и то, что такое водительство Божие, а потому и говорил в сердце своем: веди меня, Господи, и дальше!
Когда я подошёл к дому, то увидел, что стоявшая там милиция не пропускала в дом наших сестёр. Человек в штатском разговаривал с сестрами-поварами. На меня сошёл Дух Господень, и я понял, что сегодня я здесь хозяин. Видя, что сестры колеблются, не решаясь пройти в дом, я подошёл к милиционерам и буквально приказал:
- Пропустите их, они приехали на бракосочетание!
Меня послушались, и мы все вместе вошли в дом.
Там представитель власти сидел на стуле перед тумбочкой, на которой лежали ручка и лист бумаги. Глядя на меня, он спросил:
- Вы имеете разрешение на это собрание?
- Здесь будет бракосочетание, — ответил я. — Вы приглашены на этот брак?
Не дождавшись ответа, я взял тумбочку, переставил ее в другое место и громко сказал:
- Я приглашён на этот брак! Братья и сестры, давайте помолимся и попросим благословения у Бога.
Мы начали молиться. Незаметно пробравшись вдоль стены, протолкнувшись через толпу, этот человек вышел на улицу. Но он вызвал подкрепление, и через несколько минут приехали дополнительные силы милиции на машинах и мотоциклах. В дом входили наши братья и сестры, а на улице, подстрекаемые милиционерами и людьми в гражданской одежде, со всех домов собирались люди. Они бегали по улице и кричали:
- Сектанты в жертву детей приносят! Они вон в том доме собираются!
Обстановка накалялась. Отступать я не мог, но оставался на удивление спокоен. Лживая пропаганда о том, что пятидесятники приносят в жертву людей, проникала в сердца доверчивых граждан. Это была официальная политика коммунистов в борьбе против незарегистрированной церкви, крещенной Духом Святым, которая стояла в этой битве, как полки со знаменами. Разъяренную этой ложью толпу сдерживала всё та же милиция, ведь не могла же она допустить беспорядков в городе, тем более, что об этом бракосочетании уже сообщили в Москву. Из столицы ответили приказом:
- Они не разойдутся, это федотовцы! Снимите осаду, чтобы не случилось чего хуже и не получилось большей огласки.
В Москве уже знали, с кем имеют дело, а калужская милиция только знакомилась с пятидесятниками. Народ попытались разогнать той же милицией, которая и собрала его, но не получилось. Устав, а, скорее, по другой причине, они уехали, оставив дежурить на улице возле дома двух милиционеров с мотоциклом.
Народу внушили неверное представление о верующих. Чтобы развеять его, мы открыли окна и проповедовали Слово Божие для всех. Потом молодёжь вышла на улицу и пела христианские гимны. Каждый житель из близлежащих домов, обманутый советской агитацией и подстрекательством представителей власти, мог подойти и поговорить с нами, и своими глазами посмотреть, приносят ли христиане веры евангельской кого-нибудь в жертву. И люди подходили и разговаривали с нами. И на этом краю земли, считая от Иерусалима, мы как последователи и ученики Иисуса Христа возвещали о Нем. К нам подошёл почтенный человек из окруживших нас людей и сказал:
- Вы победили! В том и стойте.
Это была первая открытая евангелизация в Калуге — 4 августа 1974г. И ещё целую неделю после этого Дух Божий радовал христиан.
Схожие статьи
- Иван Петрович Федотов: суд неправедный Первая судимость В одно из воскресений церковь собралась в лесу на станции Битца, в пригороде...
- Иван Петрович Федотов: последующие судимости Вторая судимость Но за всякую победу надо платить. И уже через неделю, 11 августа, меня...
- Иван Петрович Федотов: от уверования до обвинения Христианин Мне дали адрес молитвенного дома в Риге. В столице Латвии стояла тогда наша часть....
- Иван Петрович Федотов: до встречи со Христом ОТ АВТОРА Я благодарен Богу за то, что имею сегодня дерзновение, оборачиваясь на пройденный мной...
- Иван Петрович Федотов: времена свободы Милая свобода Вскоре после этого к нам явился наш давний «друг», уполномоченный по культам коммунист-замполит...
- Сегодня отошел в вечность Иван Петрович Федотов Сегодня ночью скончался начальствующий епископ ОЦХВЕ России, СНГ и стран Балтии Иван Петрович Федотов. Он...
- Иван Федотов. Проповеди — 1 Об истинном благочестии Из проповеди на богослужении в церкви ХВЕ г. Малоярославца Прочитаем два...
- Иван Федотов. Проповеди — 2 «И сами, как живые камни…» Слава Богу! Мы думали, какие слова Писания взять девизом нашего...
- Василий Шилюк. Грани жизни и смерти На улице красовалось теплое волынское лето. Легкий ветерок освежал лучи полуденного солнца. Улица им. Пушкина,...
- Очнувшийся после комы врач раскрыл тайну «жизни после смерти» — там «новый мир» и высшие существа Очнувшийся после комы врач написал книгу о своей » жизни после смерти» — там «новый...
- Michael Rowe. The Soviet Pentecostal Emigration Movement (about Boris Perchatkin’s 2nd sentence to Kolyma strictest regime camp) The emigration of thirty members of the Vashchenko and Chmykhalov families in June and July...
- Keston Institute about Chuguevka church struggle and Zinaida’s and Ludmila’s Perchatkin hunger strike after 2nd sentencing Boris to Kolyma strictest camp Soviet Religious Samizdat Persecution of Pentecostals wishing to emigrate Keston College continues to receive documents...
Loading ...