В памяти всплывают стойкие детские впечатления, звуки, запахи. Мне было 7 лет, когда началась война и кончилось детство. Чаще всего вспоминается зима, наверное, две зимы 41—42 годов как одна очень долгая и жестокая зима. Почему-то холода помнятся лучше, чем чувство голода.
Узенькая тропочка между сугробами и какмих-то нагромождениями (неубранные, вмерзшие в лед трупы?), по которой надо идти очень осторожно, след в след, чтобы валенок не утонул в снегу. Мороз, мороз! Долгий путь к проруби на Неве — от Кирпичного переулка, через Дворцовую площадь. Злость, молчаливые слезы, громко плакать сил не было, да и все мы в блокаду стали очень тихие, маленькие старички-дистрофики. Посуда на санках то и дело переворачивалась, и надо было возвращаться.
В очередь. Очередь! Это что-то особо ужасное, безнадежное, страх ожидания. Вдруг не привезут хлеба. Вдруг скажут: «Ты тут не стояла». Выхватят карточки. Продавщица вырежет талон вперед. Казалось, что страшнее и сильнее продавщицы никого и ничего нет. Она могла все.
Дома (если можно назвать домом маленькую, темную комнатку, похожую на гроб, без окна) — буржуйка, для которой вечно надо искать что-то, способное гореть, лежащая в ледяной кровати больная мама.
Мама, помню, сердилась и била нас полотенцами, чтобы мы взяли санки и шли за водой. Может, воды и так хватало? Но надо было двигаться, а двигаться нам совсем не хотелось. Хотелось лежать и тихо засыпать. Умирали тихо.
Сейчас про блокаду пишут много того, чего мы тогда не знали. О людоедстве, мародерах, нерадивых начальниках, кто оставил все запасы продовольствия на Бадаевских сгоревших складах. Или о тех, кто бездумно направлял составы с эвакуированными детьми — прямо навстречу гитлеровской армии, и детей расстреливали на бреющем полете, будто для забавы…
Но мало пишут о том, как люди стали в войну, в блокаду молиться живому Богу, переписывали и выучивали Псалом 90, зашивали его в ладанку. И не только молились, словно разгребая погасшие угли и воздувая огонек прежней веры, но и жили по Божьим законам. И выживал именно тот, вопреки человеческой логике, кто жил пo-Божьи, любил ближнего больше, чем самого себя, всем жертвовал.
Лет десять назад тогдашний пресвитер нашей церкви на Поклонной П. Б. Коновальчик попросил меня как журналиста побывать у тех членов церкви, кто принимал крещение в 1920-1930 годы, пережил блокаду и остался верен Господу.
Разговаривать с ними было трудно. Вспоминать пережитое — дело нелегкое, да и не описать все то, что творилось в городе — громадном городе, оставшемся без продовольствия, света, отопления, канализации, без транспорта — без всего. Тоненькая ниточка по Дороге Жизни, по Ладоге (где работал всю блокаду мой отец, специалист по фундаментам и основаниям) то прерывалась, то возобновлялась…
Да и наши советские люди, пережившие сталинское время, доносы, лагеря, болезненно воспринимали человека с блокнотом. И все же, как правило, уходила из домов наших блокадников окрыленная, провожаемая молитвой благословения и любовью. Жив наш Господь! Люди видели — допущенные страдания имели смысл…
Вот некоторые отрывки из моих записей. Фамилий не упоминаю. Имена их известны Господу.
«От холода ночью не было сна. Ждали рассвета, чтобы можно было идти в очередь за хлебом. Библию мы с мамой читали по ночам. Лежа на спине, с согнутыми коленями, мы образовывали под горой одеял и пальто некий шалаш. Вносили туда малютку-коптилку и так читали вслух по очереди. Коптилка то и дело гасла от нашего дыхания, от переворачивания листов. Чтобы зажечь ее, руки надо было вытащить из-под одеяла, что было очень трудно, надо было снова согреваться, а мы ослабели, не было в нас никакого тепла. Но силу Библии, силу Слова Божьего я по-настоящему поняла именно в те длинные блокадные ночи. Откровения были так могущественны, дух радовался общению с Богом».
«К началу войны имела пятерых детей. Жила на Охте, у Невы. После бомбежки всплывала оглушенная рыба, научилась ее ловить. Бог благословлял нас во всем, давал сил работать на заводе, трудиться на огороде, помогать всем. В доме с утра заготавливался большой чугунок с вареными овощами, чтобы каждого пришедшего покормить горячим. Сердце было открыто всем нуждающимся, и в этом находили большую радость».
«Муж ушел на фронт. Работала в магазине уборщицей, детей запирала дома на ключ — за детьми на улице охотились людоеды. В страшном голодном апреле 1942 года потеряла все карточки, но Господь не оставил меня. Директор магазина каждый день отрезала мне от испорченной крысами буханки кусочек хлеба».
«Хлеб делили на маленькие порции, самое трудное было выдержать и не съесть кусочек вперед. Хлеб сушили, чтобы было сытней, не так хотелось съесть сырой, мягкий! Всегда перед тем, как съесть кусочек хлеба, вместе с детками молились, благодарили Бога, просили благословения на весь день, посвященный поискам еды. Ходила по помойкам, искала кости, когда находила, был праздник, кость дробили, долго варили. Вырывали из-под снега обледенелую капусту, корешки подорожников. Страха смерти не было, да и к смерти в блокаду все привыкли. Однажды потеряла кошелек со всеми карточками. Горячо молилась, внутренне приготовилась умереть вместе с детьми. Пошла из магазина обратно — вдруг вижу — лежит на тропинке мой кошелек! Тут же на дороге встала на колени. «…Я повелел кормить тебя там», — сказал Господь (3 Цар. 17:4)».
«На моем огороде тогда, в блокаду, вырастали очень крупные овощи, никогда в жизни не видела такой крупной моркови, воспринимали это чудо как Божью любовь и заботу о всех людях. Делилась со всеми. Знала, перестану делиться — картофель не уродится».
«Отец упал на лестнице, очнулся в булочной, куда его дотащила незнакомая девушка. Там ему дали стакан кипятку, ожил. Это так его поразило, что он стал молиться, хотя раньше восставал против Бога и против нас. Умер от голода, но примирился полностью с Господом».
«До войны муж был нормальным, добрым человеком. Вместе молились. В блокаду с ним что-то случилось. Доставал продукты и запирал их на несколько замков в специальный сундук. Когда ел, никому ничего не давал, дети ползали по полу, подбирали крошки, он словно их не замечал. Его забрали на фронт, где он вскоре погиб. Покаялся ли перед Господом? Мы с детьми остались живы».
«Блокадные уроки» в современной школе давать трудно. Как объяснить детям, пресыщенным сникерсами, видиками, жвачками, что такое драгоценный блокадный хлеб, где было так много клея, целлюлозы, чего угодно, кроме запаха муки…
Все просят рассказать что-то особенно страшное или героическое. А героизмом была обычная повседневная жизнь — встать, одеться, помыться, остаться человеком, не озвереть. Отдать другому последнее, «отпускать хлеб по водам», причем делать это естественно, не задумываясь. Благодарить Бога от всего сердца за ничтожно малое, по нашим понятиям, и безмерно великое. Как манна в пустыне — на каждый день.
Многие старые верующие, бывшие блокадники, говорили о том, что именно военные испытания помогли им проснуться, обновить свое упование на Бога и только Бога. Репрессии, рассеяние церкви, воинствующее безбожие во многих охладили первую любовь. Известно и другое — сколько людей обращалось к Господу впервые в жизни во время войны. Сколько было массовых крещений после войны, когда вновь открылись евангельские церкви! Оживали «сухие» кости…
Есть и чисто житейские полезные уроки блокады. Выносливость. Привычка не ныть, не жаловаться, не разжигать себя пустыми мечтаниями, быть неприхотливым в еде, довольствоваться малым и многое другое.
Понять и представить то, что пришлось пережить моим родителям, невозможно. Что это такое — не вымыть, не постирать, не покормить детей… И какой сильной была у мамы утренняя молитва: каждый день она прощалась с нами, когда мы уходили под бомбежку, обстрелы, пожары. Могли нас ожидать встречи с бандитами и многое другое. Мы же с сестрой видели мамино спокойное лицо, ласковый взгляд, словно ничего не происходило.
Унылый дух сушит кости. Ее подтянутый вид, белоснежная блузка — чего это стоило! Невозможно притворяться. Внутренний свет, силу веры, способность любить — ближних и дальних — дает только Господь.
…Воет сирена, сигнал тревоги. Бесстрастно стучит метроном. Мертвый заснеженный город. Ни птиц, ни собак, ни кошек. Одни громадные, наглые крысы-людоеды. Гарь пожарищ. Фигурки людей, закутанных в тряпье. Саночки…
«Пострадают некоторые и из разумных для испытания их, очищения и для убеления к последнему времени…» (Дан. 11:35).
Господи, человечество сегодня живет в тревоге, в страхе ожиданий грядущих бедствий. Ты — наше убежище и щит.
Ольга Колесова
Loading ...