7. Наседка

Через пару часов я сидел на своих нарах и нехотя вталкивал в себя холодную баланду. Ко мне незаметно подсел молодой парень лет двадцати пяти по имени Андрей Коваль. Он был квартирный вор по его словам, он обокрал свыше сорока квартир.
На следствии был?
На следствии.
Злой следак?
Не очень, так себе.
А за что сидишь, за что тебя таскают?
За плохой почерк, — ответил я, вспомнив совет Бориса.
Что, экспертиза доказала?
Какая экспертиза?
Ну ты же сам сказал, что сидишь за плохой почерк.
Я понял, что он, наседка, и поделился об этом разговоре с
Борисом.
- Ни о чем больше с ним не разговаривай, виду не подавай, мы его еще проверим.
На следующий день, утром, Андрея вызвали. Когда его увели, Борис сказал: «Я сейчас сажусь на «коня», проеду по тюрьме». Он написал записку, привязал к гвоздю, просунул в решетку и опустил на первый этаж. — За наседок по телефону никогда не узнавай, только на коня садись, — учил он меня, — По первому этажу конь уже гуляет. Сейчас надо на третий, четвертый, пятый и шестой запустить. Восемь-пять, восемь-пять, — закричал он, — подгоните коня в пять-три.
Через минуту он уже привязывал записку для третьего этажа.
- Сейчас пойдет конь гулять до шестого этажа и по всей тюрьме.
После обеда к нам пришел конь с запиской: «Андрей Коваль осужден за наркотики, сам он из Находки, раньше моряком был». Больше никакой информации за него никто не знал, но этого было достаточно. Осужденный не мог сидеть с подследственными, и был он не вор, а торговец наркотиками. Борис сразу объявил в камере, что у нас наседка, и привел доказательства. Один из уголовников, Анатолий, который не первый раз был в тюрьме, сказал:
Полотенце накинуть ему, помучим его и на лыжи поставим.
- Что значит «полотенце» и «лыжи»? — поинтересовался я. Борис объяснил:
- Делается это так: из мокрого полотенца делают жгут, но не тугой, накидывают этот жгут сзади, моментально завязывают в один узел, и сильным резким движением стягивают. Все это делается очень быстро. Если человека хотят убить, его тут же заталкивают под нары, там он и задыхается, сам он не может развязать такой жгут. А если его просто хотят проучить, то, когда он уже задыхается, ему расслабят полотенце, дадут придти в себя, а потом снова затягивают.
А «поставить на лыжи» значит заставить наседку убегать из камеры во время проверки. Дубаки начинают бить наседку, заставляют идти в камеру, тот упирается, не идет, тогда его садят в камеру специально для разоблаченных наседок. Такие камеры называют «обиженки».
Я против того, чтобы его мучили, — Вообще, я против всякого насилия.
Мы не имеем права, по тюремным законам, оставлять его в хате, — сказал Борис, — Тогда его просто на лыжи поставим, бить не будем.
К вечеру привели Андрея. Он принес с собой пять пачек сигарет.
Сигареты в привратке взял, — Один по этапу шел, я его подербанил немного.
Давай сядем, поговорим, — сказал Борис, — а то сколько ты уже здесь, а мы еще не разговаривали. Сколько в тюрьме?
Да, уже около месяца.
А в какой хате раньше сидел?
В 139-ой.
А во втором корпусе не сидел?
Нет, когда бы я успел, я же только с месяц здесь.
А за что сидишь? Что у тебя за дело?
- Да я же говорил, что я больше сорока квартир на уши поставил.
- А наркотиками ты никогда не торговал?
Тут Андрей засуетился, глазки его забегали. Он стал предлагать сигареты. Борис, не обращая на это внимания, опять спросил:
- А ты не сидел в 287-ой хате, во втором корпусе?
- Да что вы, братва, за кого меня принимаете? Я же сказал, что не сидел во втором корпусе.
В это время Анатолий снял свой ботинок, и ударил Андрея по голове. Он не выдержал.
- Пес, ты же уже осужденный. Год уже по тюрьме кантуешься, еще и братвой нас называешь. Менты для тебя — братва. Сейчас будет проверка, становись на лыжи, и бегом по коридору.
- Мужики, все понял, все сделаю, только не бейте.
- Скажи ему спасибо, — Анатолий указал на меня, а потом, обращаясь ко всем, закричал, — «Братва, держите меня, а то я не выдержу, зад его на фашистский знак порву!»
Два месяца допрашивал меня Кузьмин, но ничего не мог добиться. За это время по его указанию меня шесть раз сажали в стакан и один раз пытали химикатами. Как я понял потом, Кузьмин, по сравнению с другими, был не особо жестоким. В конце следствия, он даже попросил у меня прощение.
- Извини, — сказал он, — первый раз с тобой взял грех на душу. Раньше я такими, как ты, почти не занимался. Я понимаю, что ты — жертва Василия Патрушева. Он — старый, матерый волк, в советской разведке служил, а потом американцам продался, поднатаскал он тебя, голову забил своими идеями, а сам сейчас в стороне, посматривает на свою работу.
Я вспомнил своих друзей-единомышленников, Василия Патрушева и Федора Сиденко. Они первые, еще в 1964 году, сделали попытку передать на Запад материал о преследованиях верующих. Все началось с того, что им попалась брошюра «Декларация прав человека». Ознакомившись с ней, они решили, во что бы то ни стало, сообщить на Запад, что происходит с верующими в Советском Союзе.
Василий разработал два варианта передачи информации на Запад. Первый: привязывать бумаги к камням и забрасывать их на борт иностранных пароходов в порту. Второй вариант: Федя Сиденко должен был устроиться сантехником в гостиницу «Интурист» и попытаться войти в контакт с каким-нибудь русскоговорящим иностранцем.
В конце 1964 года Федя выяснил, что по-русски говорит японский консул, Исида Исава, и что проживает он в гостинице «Интурист». По второму варианту, Федя должен был сделать аварию в квартире консула, в то время, когда тот находился дома. Во время ремонта он должен был с ним поговорить.
Для этого Федя залез на чердак, и через газоотвод по канализационному стояку, опустил веревку с пробкой, которая, по Фединому расчету, опустилась чуть ниже унитаза в квартире консула. Федя побежал в мастерскую и стал ждать, когда его вызовут устранять аварию. Минут через двадцать в гостинице начался переполох.
Затапливало квартиру консула. Федю срочно вызвали и допустили к ремонту без сопровождающего агента КГБ. За это время Федя сумел договориться с консулом, чтобы тот помог переправить документы в ООН. Но, Федя нарушил инструкцию Патрушева, который предупреждал, что квартира консула прослушивается и переговоры вести нужно только записями на бумаге. Их разговор был подслушан КГБ и операция Василия и Феди провалилась.
Их арестовали. Долго держали под следствием, сажали в психбольницу, избивали, заставляли выдать тех, кто их поддерживал. Федю два раза выводили во двор и инсценировали расстрел. В конце концов, ничего не добившись, Феде дали четыре года, а Василию, три года лагерей строгого режима, и отправили в лагерь для политзаключенных. В этом была большая ошибка властей. В лагере Василий и Федя познакомились с одним из первых диссидентов, Александром Гинзбургом. А Гинзбург после освобождения и помог наладить связь с Западом.
После ареста Сиденко и Патрушева община в Находке раскололась на два лагеря. Одни, которых было большинство, из страха говорили, что жаловаться на действия властей -политика, и что Федю и Василия нужно исключить из членов церкви, так как они навели гнев властей на общину, которая и так страдала от судебных преследований.
Только за последние четыре года, было осуждено восемь человек. Трое были осуждены на лишение родительских прав, за воспитание детей в религиозном духе. Пятеро находились в лагерях за их религиозную деятельность. Как раз информацию об этих событиях и пытались передать на Запад Федя и Василий. Они хотели как-то защитить церковь, помочь узникам, но были осуждены не только властями, но и своим же народом.
И только небольшая часть поддерживала Федю и Василия. Я был в числе их сторонников. Мне было 22 года, когда освободился Василий. Меня тянуло к Василию, тянули его глубокие познания в Библии, его смелые рассуждения. Василий заметил это, стал приглашать меня к себе домой, и стал моим духовным наставником.
Как-то в 1975 году, мы шли с Василием с воскресного служения, рассуждая об услышанных проповедях. Мы остановились на перекрестке, где должны были разойтись. Василий посмотрел мне в глаза. Я понял, что он хочет сказать мне что-то важное. Я чувствовал, о чем он будет говорить, и давно ждал этого разговора. — Ты знаешь, как работает пружина в затворе оружия? — спросил Василий, — Ее сожмут, она остается сжатой до нужного момента, а в нужный момент она с силой расправится и произведет выстрел. Нас тоже сжимают жизненные обстоятельства, пытаются нас сломать, но надо иметь свойство пружины, нужно сжаться, стать незаметным, но не сломаться и не заржаветь в этом состоянии. А в нужный момент распрямиться, чтобы передать накопленную энергию дальше, чтобы произвести выстрел. Сейчас пришло это время. Коммунисты подписали Хельсинское соглашение и опять обманывают весь мир. Свобода дана нам международным правом, но где она, эта свобода, когда тысячи церквей находятся на нелегальном положении, а множество наших братьев находятся в тюрьмах? Хотя международное право дает нам свободу, но за эту свободу приходится бороться. Я думаю, что в этой борьбе еще будут жертвы.
Если, тебе, Борис, представится возможность пострадать в этой борьбе за Христа, то ухватись за эту возможность, не упускай ее. Не каждому это дано. И помни: «Нет большей любви, как кто душу свою положит за друзей своих».
Я думал и не слышал, как открылась дверь, и в камеру вошел старик-конвоир. И опять его команда: «Руки назад, за спину! Шаг вправо, шаг влево, стреляю без предупреждения!». Мы опять двинулись тем же путем. Коридор упирался в дверь, которая выходила в тюремный двор. Во дворе, метрах в пятнадцати от входа, нас уже ждала машина.
Старик забеспокоился, что машина стоит далеко от входа, хотя бежать было некуда. Он всегда беспокоился об этом, и всегда ругался с шофером. Это очень веселило молодого конвоира. Как только мы ступили на бетонную дорожку тюремного двора, молодой конвоир сказал:
Вот я толкну его в сторону, ты это за побег посчитаешь, стрелять будешь, что ли?
Заткнись, дурак! — заорал старик, — Мы на службе. Когда ты серьезным станешь?
Меня завели в машину и повезли в уголовную тюрьму, которая находилась километрах в трех от здания КГБ. Я смотрел в окно машины. Деревья утопали в золоте, уже начавших опадать листьев. Желтые, красные, темно багровые, они кружились в воздухе, падали на землю, на тротуары. А по тротуарам шли люди. Я завидовал этим людям. Они шли, кто не спеша, кто торопился, но никто не гнал их, никто не отдавал им команду: «Руки назад!».
- Руки назад! — очнувшись, как ото сна, услышал я голос старика-конвоира. Он уже открыл дверь машины.
Мы стояли во дворе Владивостокской уголовной тюрьмы. Конвоиры сдали меня тюремной администрации, расписались, что сдали, те расписались, что приняли. Меня определили в предварительную камеру, привратку, где уже было человек десять. Привратка была сборным пунктом. Туда попадали только что арестованные и люди, которые шли по этапу из одной тюрьмы, в другую. В общем, там можно было услышать много новостей, попытаться передать записку на волю.

Печать, сохранить, письмо .pdf